Об александре аркадьевиче

Об Александре Аркадьевиче Галиче, которому сегодня 99 лет.
ТЫНЯНОВСКИЙ ВЕЧЕР. КАНУН ЛИЦЕЙСКОГО ДНЯ И ДНЯ ГАЛИЧА
(18/19 октября)
Критика должна осознать себя литературным жанром прежде всего , – писал в 1924 году на страницах журнала Жизнь искусства Ю.Н.Тынянов. Эта декларация была подкреплена собственным критическим опытом Тынянова как автора статей Промежуток и Литературное сегодня, маленьких критических заметок, подписанных псевдонимом Ю. Ван-Везен. По сути это были эссе, радикально отличающиеся по стилю от собственно научных работ Тынянова, в частности его главного теоретического труда Проблема стихотворного языка.
(Вл. Новиков. Литературные медиаперсоны ХХ века. С.72).
Александр Галич: поэтика выбора
Случай Галича таков, что разговор о нем целесообразно начать с жизненных реалий, а потом уже переходить к поэтическим приемам. Биографическая литература о Галиче настолько политизирована, что его чрезвычайно колоритная, неотразимо-обаятельная фигура по сути подменяется схематически-нормативным изображением записного борца с советской властью. Личная жизнь писателя иных его биографов вообще не интересует. В книге М. Аронова Александр Галич (2012), снабженной примечательным подзаголовком Полная биография, при объеме 880 страниц, главка Дела семейные занимает одну страницу плюс три строки, а дела любовные вообще не рассматриваются.
В этом смысле весьма ценен мемуарный очерк Ю. Нагибина О Галиче что помнится, где описан выразительный эпизод, когда Галич и Нагибин посещают ресторан с двумя лучшими девушками Москвы, с которыми они только что познакомились на улице по инициативе поэта. Молодым особам, чей культурный багаж ограничивается знанием стихов некоего Коноплева, Галич начинает читать за столом наизусть шедевры русской поэзии. Это приводит к неожиданному результату: девушка, которую Галич берется провожать, на прощанье целует ему руку, а донжуанские его планы остаются нереализованными.
Любое мемуарное свидетельство может быть подвергнуто сомнению, однако представляется убедительным обобщение, которое здесь делает Ю. Нагибин. Описывая сладкую жизнь послевоенной поры, он включает в один ряд эстетические впечатления (в том числе неположенную литературу, вроде Мандельштама) и богемные утехи (были романы, было много загульной гитары, и драки были, и бильярд до одурения). Итоговый вывод мемуариста: И это была жизнь, которая формировала Сашу. Ведь песни, которые из него хлынули, как вода из раскрученного крана, где-то в шестидесятые, возникли не враз, а вызревали постепенно, еще в молчании-мычании сороковых и пятидесятых, когда шла работа наблюдения, работа страдания и сострадания, крутеж среди людей и внезапное затворничество .
Иными словами, эмоционально-психологический бэкграунд песенного творчества Галича сложился из двух разнородных источников: опыта богемной жизни и активного эмоционального освоения культуры, в первую очередь русской поэзии. Доминантной чертой личности Галича представляется его высокая эмоциональная чувствительность и изначальное отсутствие эгоцентризма. Свойство, отнюдь не характерное для большинства профессиональных литераторов. Оно ощутимо уже в первой книжке поэта еще Александра Гинзбурга с блоковско-пастернаковским названием Мальчики и девочки (1942) .
Галичу присуща особенная поэтика интертекстуальности, исследованная в работах Н.А. Богомолова . Галич вступает в системный диалог с поэтическими предшественниками и в этом смысле радикально отличается от Окуджавы, интертексты которого открыто цитатны и непритязательны, например: Я маленький, горло в ангине… (Так Дезик однажды сказал), и от Высоцкого, у которого преобладает фамильярно-театрализованный контакт с классиками, близкий к интертекстуальной поэтике Маяковского. Высоцкий при этом, как замечено А.В. Кулагиным, всегда апеллирует к общим местам сознания аудитории, работает по школьной программе (см. об этом выше в статье Блок и Высоцкий – на фоне Пушкина).
В поэзии Галича, как убедительно показано Н.А. Богомоловым, присутствует целая сеть сложных реминисценций и в итоге предстает облик подлинного автора, живущего одновременно и в сегодняшнем мире, и в истории страны, официальной фальсификации которой он активно противостоит, и в вечном, незыблемом мире русской культуры .
В связи с этим представляется, что решительный переход Галича от подсоветской литературной работы к созданию крамольных песен носил не только и не столько политический характер, сколько характер эстетический. Причастность к вечному миру русской культуры, ощущаемая с давних пор, и привела Галича в начале 1960-х годов к осознанному и решительному выбору.
Категория выбора может быть применена и к поэтике Галича на разных уровнях. На стиховом уровне это отрефлектированный выбор метра с четким пониманием его семантического ореола и интертекстуальных ассоциаций, тонко выверенное сочетание рифм точных облака – табака – на века, след – лет) и приблизительных (облака – Абакан – адвокат, снега наст – ананас). На уровне словесном мы наблюдаем отчетливое противопоставление дискурсов автора и персонажа (для сравнения: авторская речь Окуджавы допускает включение чужого слова, растворенное в общем интонационном потоке; Высоцкий же постоянно работает на преднамеренном смешении двух языковых слоев). Случайных речевых небрежностей у Галича, как правило, не встречается. Грубое слово в авторской речи (фильмы про блядей, уровень говна) осознанный и ответственный речевой жест. То же относится к жаргонной лексике.
Приведем один любопытный пример. На научной конференции Итоги советской культуры (Женева, 2000; материалы не публиковались) С.С. Аверинцев, по ходу разговора об авторской песне, отказывал Галичу в праве считаться поэтом, ставя ему в вину как небрежность строку И терзали Шопена лабухи, неуважительную по отношению игравшим на похоронах Пастернака пианистам. Аналогичную претензию высказывал сын Генриха Нейгауза: Ничего себе лабухи: Юдина, отец, Рихтер. Сегодня любой концертный зал позавидовал бы такому составу исполнителей .
Думается все же, что эстетический вкус Галичу в данном случае отнюдь не изменил. Жаргонное слово лабух употреблено им для эстетического эффекта остранения. Сходную роль играют в стихотворении Памяти Пастернака украинизм письменники, канцеляризм сметный. Это сознательные отклонения от общего лексического тона, создающие саркастическую дистанцию между автором и описываемым событием.
Галич принес в авторскую песню особенную, своего рода академическую стилистику, присущую ему одному.
С особенной же отчетливостью поэтика осознанного выбора реализуется на уровне сюжетном и характерологическом. Здесь работает моральная антитеза: персонажи песен Галича четко поделены на близких автору и чуждых ему. Близкие, будь то Полежаев, Ахматова, Мандельштам, Хармс или не предавшая и не простившая билетерша Тонечка изображаются под знаком сентиментального сопереживания (но при этом не объявляются некоей нормой в этом сила Галича). Чуждые, будь то Клим Петрович Коломийцев, товарищ Парамонова и ее загулявший супруг, друг-доносчик с его партийной Илиадой даются под знаком изысканного, не переходящего в грубость, но тем более убийственного сарказма. Редуцированная, некомическая форма сарказма присутствует в изображении сложных персонажей вроде полковника из Петербургского романса (Но я же кричал: Тираны!,
Эта антитетичность (непохожая на мягкую ироничность Окуджавы, на парадоксальную антиномичность мышления Высоцкого), эта воплощенная в гибком слове нравственная категоричность, на наш взгляд, и составляет неповторимое своеобразие Галича как поэта. Категория выбора носит для него не абстрактный характер, а пронизывает все мироощущение, всю словесно-сюжетную ткань стихов и песен. Песня Я выбираю свободу с ее трагико-саркастическим финалом это афористическое обобщение и судьбы Галича, и его поэтики.
Воздержимся от того, чтобы как-то соотносить с поэтикой Галича его трагическую смерть, поскольку разгадывание ее причин без оглашения новых фактов занятие сугубо беллетристическое и довольно безответственное. Можно только заметить, что кратковременное пребывание поэта в эмиграции не ознаменовалось созданием новых произведений ввиду отсутствия ситуации выбора и в широком смысле, и в конкретных аспектах: речевом, сюжетном, персонажном. Дальнейшей судьбой Галича стало неоднократно предсказанное им возвращение.
(Вл. Новиков. Литературные медиаперсоны ХХ века. С.126 – 129).

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *